От пещеры до Хиросимы

В обзорной статье были обозначены палитра и замах. В этой – начнем "от печки" и покажем, как технологии войн развивались во времени.

Сама первая война не имела названия. Два племени столкнулись за источник воды, территорию охоты или стадо быков – и победитель забирал всё. Воевали всем племенем: мужчины, женщины, дети были одновременно воинами, ресурсом и трофеем. Победа означала выживание. Поражение – изгнание, уничтожение или поглощение. Или же коллаборацию – бывало и такое.

Первая революция в теории войны произошла когда война стала профессией. Появился воин с функцией убивать и умирать по приказу. Греки, римляне, средневековые рыцари – профессиональные убийцы против профессиональных убийц на обозначенном участке земли. Так возникло поле битвы. Также возникла нормативная иллюзия защиты мирных жителей. Иллюзия потому, что тотальное уничтожение гражданского населения существовало всегда. Ассирийские походы, армии Чингисхана, Тридцатилетняя война – намеренное уничтожение населения и разрушение среды обитания как ресурса было стратегией, а не случайностью.

Первый подлинный слом профессиональной модели произошел не в окопах Вердена – а на улицах революционного Парижа. Первый в мире декрет о массовом призыве 1793 г. превратил войну из дела специалистов в дело наций. Затем Наполеон создал первую массовую армию призывников – и навсегда изменил масштаб войны.

Гражданская война в США и марш генерала Уильямса Шермана к морю показали следующий шаг: тыл противника стал законной военной целью. Прусско-французская война 1870 года закрепила индустриальный характер конфликта. Первая мировая лишь довела все это до глобального максимума – связала массовую армию с промышленным конвейером и окончательно уничтожила границу между фронтом и тылом.

Карл фон Клаузевиц еще в начале 19-го века написал: "война есть ничто иное, как продолжение политики с привлечением иных средств". За каждым ударом стоит субъект с намерением. За каждым намерением – мотив. Это и была единственная константа всей военной истории: за оружием всегда стоял человек с мотивом, которого можно было понять, купить, остановить или уничтожить.

Вторая мировая война сделала следующий шаг, ставший необратимым. Дрезден, Франкфурт, Хиросима, Ленинград – эти города стали целями не потому, что там были солдаты, а потому что там было население. Война окончательно стала тотальной: воюют не армии – воюют цивилизации.

Произошел фундаментальный сдвиг: индустриальный масштаб и логистика впервые превалировали над полевым гением отдельного полководца. Победа под Сталинградом стала возможной благодаря оперативному искусству операции "Уран" и потому, что ленд-лиз союзников и уральские заводы давали больше техники, чем вермахт мог уничтожить. Плюс действия англо-американских войск в Африке, которые не давали Вермахту перебросить силы на восточный фронт. Война превратилась в соревнование производственных мощностей, где человеческий героизм был необходимым, но недостаточным условием.

Подлинная революция пришла 6 августа 1945 года над Хиросимой. Атомная бомба не просто изменила масштаб разрушения. Она довела формулу Клаузевица до абсурда и логического тупика. Если политическая цель не оправдывает взаимную аннигиляцию – война теряет политический смысл и потому просто не должна начинаться. Отсюда родилась доктрина MAD – взаимно-гарантированное уничтожение. Парадоксальная логика: чем страшнее оружие – тем меньше вероятность его применения. Мир держался не на доверии и не на договорах – а на страхе. Этот страх был рациональным. И именно рациональность страха обеспечивала семьдесят лет относительного мира.

Здесь важна оговорка: история знает носителей мотива, которые не боялись умереть – камикадзе, шахиды, Гитлер в бункере. Иррациональность существовала всегда. Но на уровне государства и ответственных элит именно рациональный страх гибели удерживал мир от перехода ядерного порога. Инстинкт самосохранения государства – даже когда его носители были готовы умереть лично – оставался последним тормозом.

Это и была константа от пещеры до Хиросимы: за оружием всегда стоял субъект, способный бояться последствий.

Дроны начали разрушать эту логику. Оператор беспилотника сидит за тысячи километров от цели – его персональный физический риск исчез. Но государство, откуда работает оператор, по-прежнему уязвимо для ответного удара. MAD на уровне систем еще работает.

История редко бывает линейной. Ряд исследователей, например Тимнит Гебру, предупреждают: рассуждения об экзистенциальных рисках ИИ отвлекают от угроз, которые уже реальны – автономное оружие в активных войнах, климатический след дата-центров, массовые увольнения из-за автоматизации. Возможно они правы. Возможно переход от человека в петле к автономной системе не создает новое качество угрозы, а лишь ускоряет старое. Мы не знаем. Что мы знаем точно – прецедент создан.

Автономные системы – следующий шаг. От эпизодов в Ливии и Карабахе, Газе, где применялись автономные рои дронов, до промышленных роев Anduril – прецедент создан: право на убийство делегировано алгоритму. Но проблема не в том, что алгоритм не боится смерти, а в том, что hyperwar сокращает время принятия решений до миллисекунд. Страх-то у человека остался. Но рычаг управления у него забрали – физически, скоростью события. Субъект с инстинктом самосохранения никуда ведь не делся. Он просто – больше... не успевает.

Что происходит, когда он не успевает совсем, а значит перестает быть нужными – в следующих статье. Но сначала – про "воинов в тапочках" и децентрализации, и ударам по Мекке и Эр-Рияду.

Аарон Леа, Борух Таскин